Loss of public danger as grounds for exemption from criminal liability: limits of judicial discretion

Full Text

ВВЕДЕНИЕ

Дискреционный характер освобождения от уголовной ответственности в общем плане возлагает на уполномоченный государственный орган право выбора в зависимости от конкретных обстоятельств дела в части принятия решения об освобождении от уголовной ответственности по собственному усмотрению [12].

Как правило, сомнению подвергается именно собственное усмотрение государственного органа или судейское усмотрение в совокупности с оценкой конкретных обстоятельств дела, что подтверждается многочисленной правовой доктриной [5, с. 6; 8, с. 11]. При этом отказ от дискреции в целом невозможен, т. к. именно она, по мнению А. Г. Соловьева, позволяет рационально разрешать уголовно-правовые конфликты [13, с. 9]. А с учетом активного развития как права в целом, так и уголовного права в частности заранее урегулировать все аспекты уголовных правоотношений в части освобождения от уголовной ответственности просто невозможно, что вынуждает оставлять возможность применения дискреционных механизмов.

Наибольшая свобода дискреции предоставлена судьям как лицам, наделенным ключевым полномочием по привлечению к уголовной ответственности в соответствии с ч. 1 ст. 49 Конституции РФ, что привлекает внимание к судейскому усмотрению. Как верно отмечает Н. М. Аубакирова-Тер-Григорян, пределы судейского усмотрения являются вторичными и первичными. Первичные пределы судейского усмотрения следуют из диспозиции уголовно-правовой нормы, тогда как вторичные пределы включают в себя учет практики Верховного Суда РФ, Конституционного Суда РФ, иных нормативно-правовых актов, а также оценку конкретных обстоятельств дела [2, с. 9–10]. Таким образом, пределы судейского усмотрения, вытекающие из уголовного закона, иных нормативных правовых актов и правовых позиций высших судов, носят относительно формализованный характер и могут быть объективно определены и при необходимости скорректированы посредством изменения законодательства и официального судебного толкования. Тогда как оценка конкретных обстоятельств дела производится судом с долей собственного усмотрения: своих взглядов, чувств, своего опыта и своего мнения, что и вызывает вопросы. Важно учитывать, что законодательное регулирование само по себе не исключает дискреционной составляющей, как подчеркивается в работе А. А. Никитина [6, с. 3]. Исходя из сказанного, собственное усмотрение субъекта, принимающего решение об освобождении от уголовной ответственности, не исключается ни при четком нормативном закреплении механизмов освобождения, ни при предоставлении ему определенной свободы выбора и оценки обстоятельств конкретного дела [1].

Более того, ограничение дискреционных полномочий судей не может посягать на принцип независимости судей в уголовном судопроизводстве [9, с. 9], а значит, возможные коллизии и пробелы должны разрешаться не в ущерб основам уголовного судопроизводства и иным принципам права.

В этой связи проблема в рассматриваемой сфере состоит не в самом существовании судейского усмотрения, а в недостаточной определенности его пределов при оценке обстоятельств конкретного дела. Несмотря на нормативное закрепление видов освобождения и наличие разъяснений высших судов, правоприменительная практика сохраняет риск неодинакового подхода к разрешению сходных ситуаций, в особенности в части оценки материального основания освобождения. Исходя из сказанного, требуется выработка оптимального подхода к совершенствованию правового регулирования и судебного толкования, обеспечивающего баланс между правовой определенностью и необходимой свободой судебного усмотрения.

РЕЗУЛЬТАТЫ И ОБСУЖДЕНИЕ

Как верно указывает Р. Г. Валиев, «дискреционная практика правового регулирования в узком значении – актуальный на данный момент, фрагментированный на уровне конкретной правовой ситуации опыт правового регулирования, опосредованный усмотрением его субъектов и объективированный в конкретном дискреционном правовом акте» [3, с. 17].

Логика исследования дискреционного характера освобождения от уголовной ответственности закономерно требует анализа тех правовых конструкций, в которых усмотрение правоприменителя приобретает определяющее значение [15]. К числу таких конструкций относится утрата общественной опасности – признак, содержание которого не может быть раскрыто исключительно посредством формального нормативного описания и потому наполняется смыслом в процессе правоприменения [14].

Выбор именно данного признака в качестве предмета дальнейшего рассмотрения не случаен. Во-первых, он имеет выраженный оценочный характер и, следовательно, наиболее наглядно демонстрирует пределы и содержание дискреционных полномочий суда. Во-вторых, именно при установлении утраты общественной опасности наиболее отчетливо проявляется соотношение формально-юридического регулирования и внутреннего убеждения суда, основанного на оценке конкретных обстоятельств дела [10].

Так, в определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 24.07.2024 № 26-УД24-5-К5¹ было указано на необоснованность применения нижестоящим судом ч. 1 ст. 75 УК РФ. Верховный Суд РФ подчеркнул, что деятельное раскаяние может влечь освобождение только тогда, когда лицо вследствие этого перестало быть общественно опасным. И тут же добавил, что признание вины без совершения предусмотренных нормой действий таковым не является. Казалось бы, логично. Но обратим внимание на другое определение – Судебной коллегии по делам военнослужащих от 06.02.2024 № 223-УД24-1-А6 по делу ФИО1². Осужденный, обвиняемый в публичных призывах к террористической и экстремистской деятельности, в кассационной жалобе ссылался на деятельное раскаяние: признал вину, способствовал раскрытию, имеет ребенка и болезни. Коллегия ответила отказом, констатировав, что обстоятельства, на которые ссылается ФИО1, не свидетельствуют о заглаживании вреда и не позволяют прийти к выводу об утрате им общественной опасности.

Как итог в одном случае Верховный Суд РФ требует активных действий, помимо признания вины. В другом – этих активных действий (признание, способствование) оказывается недостаточно из-за характера самого преступления. Получается, что для одних составов совокупность формальных признаков может быть достаточной для вывода об утрате опасности, а для других – нет. Но закон этой градации не содержит. Часть 1 ст. 75 УК РФ едина для всех преступлений небольшой и средней тяжести, что подчеркивает коллизию между формальным равенством нормы и реальным неравенством правоприменения. Здесь исследовательский интерес сконцентрирован не на объяснении причин отказа в освобождении от уголовной ответственности по отдельному делу, а на выявлении подходов к оценке утраты общественной опасности личности как основания освобождения от уголовной ответственности.

Кроме того, в постановлении Беломорского районного суда Республики Карелия от 26 августа 2025 года по делу № 1-1/2025³ суд прекратил дело по обвинению в краже, несмотря на возражения представителя потерпевшего. Суд мотивировал это тем, что мнение потерпевшего не является безусловным основанием для отказа. С формальной точки зрения все верно: ч. 1 ст. 75 УК РФ не требует согласия потерпевшего, в отличие от ст. 76 УК РФ. Но вот в чем коллизия: Верховный Суд РФ в своем обзоре⁴ специально разъяснил, что вред может быть заглажен в любой форме, позволяющей компенсировать негативные изменения. Однако для «деятельного раскаяния» такое разъяснение не предусмотрено. Получается, что суд, освобождая от уголовной ответственности против воли потерпевшего, берет на себя полномочие оценивать, достаточно ли возмещен ущерб для «утраты общественной опасности». При возмещении вреда в денежной форме суд располагает возможностью сопоставить размер причиненного ущерба с объемом предоставленной компенсации, тогда как в иных случаях пределы судебного усмотрения оказываются значительно шире. Так, в постановлении Вяземского районного суда Хабаровского края от 05 августа 2025 года № 1-79/2025 по делу не был установлен конкретный ущерб, подлежащий возмещению в пользу определенного потерпевшего. Это, однако, не означает отсутствия вреда как признака общественной опасности деяния, поскольку любое преступление посягает на охраняемые уголовным законом общественные отношения. В данном случае вопрос состоял в ином: какими именно действиями причиненный вред мог быть заглажен для целей применения ч. 1 ст. 75 УК РФ. Однако впоследствии уголовное дело было возбуждено, а затем прекращено судом со ссылкой на явку с повинной (в форме объяснения, данного до возбуждения дела) и активное способствование раскрытию преступления. Между тем на момент дачи указанных объяснений у правоохранительных органов уже имелись достаточные данные для возбуждения уголовного дела, тогда как обстоятельств, свидетельствующих о возмещении либо заглаживании вреда, равно как и о наличии деятельного раскаяния в целом, по делу установлено не было. Хотя диспозиция ч. 1 ст. 75 УК РФ не содержит перечисление альтернативно возможных вариантов, а называет условия, соблюдение которых совокупно позволяет прийти к выводу о наличии основания освобождения [7].

В рассматриваемом примере ФИО2 приобрел и использовал поддельное водительское удостоверение. При этом по делу отсутствовал имущественный ущерб, подлежащий возмещению, хотя само деяние, безусловно, причиняло вред охраняемым уголовным законом общественным отношениям. Позитивное посткриминальное поведение лица, на которое сослался суд, выразилось в признании вины и сообщении обстоятельств совершенного деяния.

Не ставя под сомнение итоговое решение по делу, следует отметить иное: в мотивировке суда вывод об утрате лицом общественной опасности фактически был выведен из установления указанных обстоятельств. Между тем совокупность предусмотренных ч. 1 ст. 75 УК РФ требований относится к условиям применения данной нормы, тогда как вывод о том, что лицо вследствие деятельного раскаяния перестало быть общественно опасным, имеет самостоятельное содержание и не должен автоматически отождествляться с признанием вины или содействием расследованию. В противном случае указание законодателя на утрату общественной опасности личности утрачивает самостоятельное нормативное значение, что и свидетельствует о наличии соответствующей правоприменительной коллизии.

Приведенные примеры указывают, что ключевая проблема заключается в отсутствии нормативно закрепленного понятия категории «перестало быть общественно опасным». Она является оценочной, не имеет четких критериев и, по сути, превращает судейское усмотрение из инструмента индивидуализации ответственности в инструмент создания права. В одних случаях суды для вывода об утрате опасности требуют явки с повинной, возмещения ущерба и активного способствования [11]. В других – признают это при наличии явки и способствования, но без возмещения ущерба, поскольку его просто нет. В-третьих, отказывают в применении нормы, несмотря на наличие этих признаков, ссылаясь на особый характер преступления. Более того, суды кассационной инстанции последовательно отменяют решения нижестоящих судов, которые формально подходят к применению ч. 1 ст. 75 УК РФ, не давая оценку вопросу, а действительно ли обвиняемый перестал быть общественно опасным.

Таким образом, проведенный анализ правоприменительной практики позволяет заключить, что дискреционный характер освобождения от уголовной ответственности, будучи объективно необходимым инструментом индивидуализации ответственности, выявляет существующие коллизии и пробелы правового регулирования, особенно в части оценки утраты общественной опасности лица, что обусловлено оценочным характером соответствующих условий [4].

Теоретическая конструкция, предложенная Р. Г. Валиевым, точно описывает дискрецию именно как «фрагментированный» опыт, реализуемый в каждом конкретном деле. Эта фрагментарность и зависимость результата от усмотрения субъекта правоприменения, будучи помещенными в контекст выявленных противоречий судебной практики, обретают особое значение. Именно отсутствие четких законодательных ориентиров превращает дискрецию из гибкого инструмента в источник правовой неопределенности. Проведенный анализ выявил устойчивую закономерность: ключевые коллизии в части оценки утраты общественной опасности возникают не из-за ошибки со стороны судебной системы, а из-за отсутствия четкого правового регулирования. Следовательно, задача дальнейшего развития законодательства состоит в установлении пределов дискреции. В этой связи принципиальное значение приобретает выбор оптимального способа правового регулирования.

Внесение изменений и дополнений непосредственно в текст Уголовного кодекса РФ, в частности в ст. 75 УК РФ, в данном случае представляется не только преждевременным, но и потенциально неоправданным. Уголовный кодекс РФ является системным нормативным актом, и его точечная корректировка применительно к каждой выявляемой правоприменительной сложности может повлечь утрату внутренней согласованности, излишнюю казуистичность и, как следствие, усиление правовой неопределенности. Законодатель уже закрепил виды освобождения от уголовной ответственности. Проблема же заключается в обеспечении их единообразного толкования и применения, что относится к компетенции высшей судебной инстанции.

Именно поэтому наиболее эффективным и юридически корректным инструментом оптимизации видится внесение дополнений в постановление Пленума Верховного Суда РФ от 27.06.2013 г. № 19 «О применении судами законодательства, регламентирующего основания и порядок освобождения от уголовной ответственности». Это видится оптимальным путем урегулирования выявленной проблемы ввиду того, что в отличие от закона постановление Пленума ВС РФ способно оперативно реагировать на потребности правоприменительной практики, обобщать ее и давать детализированные разъяснения, не меняя буквы закона, но раскрывая его дух применительно к конкретным, повторяющимся ситуациям. Изменение в указанное постановление способно выполнить роль регулятора, задав четкие параметры для оценки утраты общественной опасности, что позволит сохранить гибкость, заложенную в дискреционных нормах, но при этом лишить судейское усмотрение элемента произвольности, сделав его более прозрачным, предсказуемым, а главное – единым применительно ко всем судам.

Для решения обозначенной проблемы теоретически возможно было бы пойти по пути формализации, установив исчерпывающий перечень действий, при совершении которых лицо автоматически признавалось бы утратившим общественную опасность. Однако такой подход противоречил бы самой идее дискреционного механизма освобождения от уголовной ответственности и не учитывал бы различия в характере причиненного преступлением вреда. При этом следует разграничивать ущерб как признак объективной стороны преступления (общественно опасные последствия) в материальных составах и ущерб как последствие преступления в более широком смысле, которые могут иметь место независимо от конструкции состава. Поэтому даже в случаях, когда состав преступления является формальным и не предполагает установления имущественного ущерба как обязательного признака, это не означает отсутствия вреда охраняемым уголовным законом общественным отношениям. Соответственно, вопрос должен ставиться не о формальной возможности возмещения ущерба в узком смысле, а о том, какие действия лица могут свидетельствовать о заглаживании причиненного вреда, и в конечном счете об утрате им общественной опасности.

С другой стороны, теоретически возможно было бы поставить вопрос о дифференциации подходов в зависимости от характера объекта преступного посягательства, что в определенной степени находит отражение в правоприменительной практике. Однако действующее уголовное законодательство такой градации не содержит, а ее формирование в порядке разъяснений Пленума Верховного Суда РФ фактически означало бы восполнение содержания уголовно-правовой нормы, что выходит за пределы полномочий высшей судебной инстанции.

Оптимальным представляется третий путь – выработка презумпций, основанных на критерии объективной возможности посткриминального поведения лица. При применении ч. 1 ст. 75 УК РФ необходимо не смешивать совершение действий, характеризующих деятельное раскаяние, с выводом об утрате лицом общественной опасности. Иными словами, суду следует устанавливать, во-первых, какие из предусмотренных законом позитивных посткриминальных действий лицо объективно могло совершить в конкретной ситуации и какие из них были им фактически совершены, а во-вторых, свидетельствует ли эта совокупность обстоятельств о том, что лицо перестало быть общественно опасным. Такой подход позволяет избежать автоматического отождествления формального выполнения отдельных условий с наличием материального основания освобождения от уголовной ответственности.

Проект конкретного пункта, который следует включить в постановление Пленума ВС РФ, целесообразно изложить в следующей форме:

«Обратить внимание судов на то, что предусмотренное частью 1 статьи 75 УК РФ освобождение от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием имеет своим материальным основанием утрату лицом общественной опасности. Данный вывод не может основываться лишь на формальном признании вины или даче объяснений.

При оценке того, перестало ли лицо быть общественно опасным, суду надлежит исходить из следующего:

1.1. В преступлениях с материальным составом, причинивших конкретный ущерб, вывод об утрате лицом общественной опасности может быть сделан только при условии добровольного возмещения имущественного ущерба и (или) компенсации морального вреда в размере не менее фактически причиненного. Частичное возмещение может учитываться как смягчающее обстоятельство, однако само по себе не является достаточным для вывода об утрате лицом общественной опасности.

1.2. В преступлениях с формальным составом, а также в случаях, когда причиненный вред носит неимущественный характер (в том числе выражается в подрыве авторитета органов власти, деловой репутации), под утратой общественной опасности понимается совершение лицом конкретных действий, направленных на восстановление нарушенных прав и законных интересов. Такими действиями могут признаваться: принесение публичных извинений, если преступление посягало на общественные отношения в сфере управления; добровольное пожертвование в специализированные фонды, размер которого суд оценивает с учетом характера преступления и имущественного положения лица. При этом сам по себе факт перечисления денежных средств без принесения извинений и иных мер, непосредственно адресованных неопределенному кругу лиц или государству, не может безусловно свидетельствовать об утрате общественной опасности.

1.3 Делая вывод об утрате общественной опасности, суд обязан указать в решении, какие именно действия, предусмотренные законом (явка с повинной, способствование раскрытию, возмещение ущерба, заглаживание вреда иными способами), в их совокупности привели к такому изменению свойств личности, при котором применение уголовной ответственности утрачивает необходимость».

Таким образом, пункт 1.1 вводит количественный критерий (не менее фактического ущерба), что исключает ситуации, когда суд принимает «символическое» возмещение. Пункт 1.2 хоть и оценочный, отражает направление дискреции: благотворительность сама по себе не является индульгенцией, она должна быть увязана с объектом посягательства. Пункт 1.3 обяжет суды мотивировать любое решение, что делает его проверяемым для вышестоящей инстанции. Данный пункт исключит вынесение решений, в которых суд констатировал, что «ущерб возмещен», «примирение состоялось» без раскрытия и оценки содержания этих фактов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ И ВЫВОДЫ

Дискреционный характер освобождения от уголовной ответственности представляет собой объективно необходимый механизм индивидуализации уголовно-правового воздействия. При применении части 1 статьи 75 УК РФ данная дискреция достигает той степени интенсивности, при которой отсутствие четких правовых ориентиров начинает порождать не гибкость правоприменения, а правовую неопределенность. Наиболее ярко это проявляется при оценке факта утраты лицом общественной опасности, содержание которого в настоящее время делегировано суду.

Анализ судебной практики показал, что ключевая проблема заключается не в самой оценочной природе рассматриваемой категории, а в отсутствии единых критериев ее установления. В результате сходные по формальным признакам ситуации получают различное правовое разрешение, а вывод о наличии либо отсутствии оснований для освобождения от уголовной ответственности во многом зависит от конкретной модели судебной интерпретации. Подобное положение затрудняет обеспечение единообразия судебной практики и ставит под сомнение реализацию требований законности, равенства граждан перед законом и справедливости.

Дальнейшее развитие института освобождения от уголовной ответственности должно быть связано с выработкой единых интерпретационных стандартов оценки посткриминального поведения лица и его влияния на вывод об утрате общественной опасности. Только при наличии таких ориентиров дискреция сможет сохранять свой правовой характер, выступая средством справедливого разрешения уголовно-правового конфликта, а не источником коллизий и неравномерности судебной практики.

¹ Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 24 июля 2024 г. № 26-УД24-5-К5 // Судебные и нормативные акты РФ. URL: https://sudact.ru/vsrf/doc/MNQaUCXXPENv/ (дата обращения: 02.05.2026).

² Определение Судебной коллегии по делам военнослужащих от 06 февраля 2024 г. № 223-УД24-1-А6 // Судебные и нормативные акты РФ. URL: https://sudact.ru/vsrf/doc/vIlmtv9lxiHm/ (дата обращения: 02.05.2026).

³ Постановление Беломорского районного суда Республики Карелия от 26 августа 2025 г. по делу № 1-1/2025 // Судебные и нормативные акты РФ. URL: https://sudact.ru/regular/doc/4ykUORBn6Gbb/ (дата обращения: 02.05.2026).

⁴ Обзор практики Верховного суда Российской Федерации по применению норм уголовного закона о назначении наказания и иных мер уголовно-правового характера (по материалам уголовных дел, рассмотренных в кассационном порядке) : (утв. Президиумом Верховного Суда РФ 18.12.2024) // КонсультантПлюс. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_496494/ (дата обращения: 02.05.2026).

About the authors

Roman S. Serenko

Author for correspondence.
Email: romanserenko@bk.ru
ORCID iD: 0000-0002-7667-6918

Lecturer at the Department of Criminal Law Faculty of Law

References

Supplementary files